Головна сторінка сайту
Сторінка 1 з 41234»
Архів - тільки для читання
Бібліотека » Церква » Святі і Блаженні » Святий Падре Піо (Марія Віновська (рос))
Святий Падре Піо
Дата: Середа, 12.05.2010, 01:42 | Повідомлення # 1
Мария Виновска
ПАДРЕ ПИО - ЖИЗНЬ И БЕССМЕРТИЕ

Посвящаю эту книгу, написанную в дни II Ватиканского собора, профессору Жерому Лежену.

“Смотрите, какой он был окружен славой!
Сколько приверженцев он нашел по всему свету.
Почему же? Может, он был философом или ученым? Вовсе нет.
Просто он смиренно служил мессу и с утра до вечера исповедовал.
Как еще можно определить, кем он был? Господь Иисус отметил его Своими стигматами”.
Павел VI, 20 февраля 1971 г.

"Моя слава - в послушании...”
Падре Пио

“Слава Божия - человек живoй.
Слава человека — пребывать в служении Богу...
Святой Ириней

Дата: Середа, 12.05.2010, 01:42 | Повідомлення # 2
ГЛАВА I

Если бы в тот день Рим не угнетал меня так сильно, мне бы и в голову не пришло поехать в Сан-Джованни-Ротондо и, таким образом, я не написала бы эту книгу.

Признаться ли? Шумная реклама, носящая явно коммерческий оттенок, на протяжении нескольких лет превозносившая “небывалый случай” падре Пио, капуцина со стигматами, не внушала мне особого доверия. В Италии я бывала несколько раз, причем подолгу, и слишком хорошо убедилась в мудрой предусмотрительности Церкви, предостерегающей легковерные умы от жажды чудес, позорящей и разъедающей христианскую веру нашего времени. Разве я не имела чести состоять в Риме в одном приходе с ясновидящей? Вокруг меня самые славные люди, падкие на знамения, скатывались к самому настоящему суеверию.

И вдобавок мне как-то случайно попала в руки книга о падре Пио, показавшаяся мне просто никуда не годной. Заклятый враг великого апостола из Сан-Джовании-Ротондо не смог бы оказать ему более дурной услуги, чем этот нескромный почитатель, выступавший в качестве апологета “святого” и защищавший его от воображаемых хулителей, чтобы под конец утонуть в пышной риторике. Я без колебаний закрыла бы книгу, и если бы другие свидетельства, скромные и ревностные, не заставили меня изменить первое впечатление, то даже римская жара не победила бы моего предубеждения.

Я была на вокзале Термини, когда вдруг решила взять билет в Фоджу. Сан-Джованни-Ротондо расположен на склоне Монте-Гаргано, в славных владениях святого Михаила Архангела - там хотя бы ночью прохладно... Одним выстрелом я убью двух зайцев: легкие мои подышат свежим воздухом, а я сама увижу падре Пио!

После Неаполя в купе стало невыносимо жарко. Сидевшая напротив меня молодая чета с завидной стойкостью исходила крупным потом. На коленях у мамы беспрерывно пищал розовый толстощекий малыш - жара ему, повидимому, нисколько не мешала. Отец изобретал тысячи уловок, чтобы его развеселить. И он и она время от времени бросали на меня красноречивые взгляды, чтобы посмотреть, разделяю ли я их чувства. Когда я заговорила с ними по-итальянски, в купе как будто прорвало плотину. Еще бы, ведь они были из Неаполя! Мое молчание их явно шокировало. Это “не похристиански” - не познакомиться сразу же, если вы путешествуете вместе! В этом потоке слов, в их веселой чехарде, я услышала знакомое имя и навострила уши. “Падре Пио? Вы едете повидать падре Пио?”

И тогда папа взял малыша своими огромными рабочими ручищами, прижал его к сердцу, звучно чмокнул и сказал мне, скандируя каждое слово:

- Если бы не падре Пио, Джованнино не родился бы! Мы едем поблагодарить его.

Разумеется, мне захотелось узнать об этом подробнее. С чисто южной словоохотливостью, перебивая друг друга, то и дело восклицая и призывая в свидетели Мадонну, они рассказали мне следующее.

Джино работал в Неаполе грузчиком, состоял в коммунистической партии. Еще до замужества Франческа как-то упала с велосипеда. Когда она впервые забеременела, приговор врачей был категоричен: надо пожертвовать ребенком, чтобы спасти мать. В отчаянии Франческа написала письмо капуцину со стигматами. Ответа не пришло.

Накануне операции она лежала одна, заливаясь слезами. “Вы знали, что Церковь запрещает аборты?” - спросила я у нее. “Я перестала ходить в церковь, - тихо сказала она, - муж не разрешал”.

Вдруг она увидела “монаха, одетого в коричневое”, стоявшего у нее в ногах. “Я не могла понять, как он вошел, ведь мой муж съел бы заживо любого священника, если бы увидел его у меня.

Монах улыбнулся, потом погрозил ей пальцем: “Ты не сделаешь этой глупости! У тебя будет ребенок, это будет мальчик, ты назовешь его Джованни”.

- Сказал и исчез, а я почувствовала, что сердце мое полно решимости, - продолжала молодая женщина. - Вся семья возмущалась, но врач сказал, что без моего согласия операцию он сделать не может. Я верила, что падре Пио испросит мне эту милость. Чтобы убедиться, я посмотрела на его фотографию. Это был он. И вот, все прошло хорошо, и мы едем в Сан-Джованни-Ротондо, чтобы показать патеру нашего малыша.

- Надеюсь, после рождения Джованнино, вы уже не “пожиратель священников”? - с улыбкой спросила я молодого рабочего, не перестававшего подчеркивать кульминационные моменты рассказа звучными поцелуями, от которых “ребенок” весело трепыхался.

- А вы как думаете? - возмущенно ответила молодая женщина. - С тех пор он каждое воскресенье ходит на мессу. Мы съездили поклониться Мадонне Помпейской! Даже дружки-коммунисты помалкивают, ведь моя свекровь всем раззвонила, какая я сумасшедшая, не правда ли, папаша?

Но муж предпочел уклониться от этой скользкой темы:

- Падре Пио, синьора, не такой священник, как другие, но из любви к нему я и других милую! Впрочем, это чудо доказывает, что Бог есть!

Когда мы подъезжали к Фодже, часам к 6 вечера, я уже превосходно знала в малейших деталях семейную хронику молодой четы - они с упоением рассказывали, я внимательно слушала. Умаявшись от жары, малыш уснул. И, глядя на них - таких молодых, счастливых, красивых (в южной Италии скрещение рас иногда оказывается поразительно удачным) - я думала о том, что у истоков этого счастья стоял падре Пио.

В Фодже мои спутники сразу затерялись в шумной толпе людей, предлагавших нам ночлег. “Было бы рискованно, - сказали мне они, - искать ночлег в Сан-Джованни-Ротондо!”

В то же мгновенье меня со всех сторон осадила банда таксистов, отчаянно жестикулировавших и кричавших во все горло: “Сан-Джованни-Ротондо? Садитесь скорее! Отправляемся!”

Стоявшие рядом со мной пожилой господин с пожилой дамой выглядели довольно-таки растерянными и неприкаянными. Хотя они явно итальянцы! Ах, вот оно что: “Мы из Генуи. Всю ночь провели в пути”.

Решили отправиться вместе. Сбавив цену на две трети - на юге полагается торговаться - таксист берет нас к себе и трогает с места, грохоча железом. Обычно такси бывает много, но сегодня, в субботу вечером, большой наплыв пассажиров, и такси берут с боем.

Дорога незаметно поднимается в гору. Мне кажется, я чувствую тянущий с моря бриз. Пылающий шар солнца клонится к закату. Небо на западе становится пунцовым, затем постепенно окаймляется сиреневой бахромой. Мы сворачиваем с главного шоссе на проселочную дорогу, обсаженную мощными оливами. После многочисленных, самых причудливых поворотов - как мы потом узнали, наш шофер не поехал по прямой дороге, вероятно, для того, чтобы доставить какие-нибудь пакеты на ряд близлежащих ферм, - скрип тормозов вывел нас из задумчивости.

“Сан-Джованни-Ротондо”, - сказал он торжественно и снял шляпу.

Дама рядом со мной перекрестилась. На протяжении всего пути ни она, ни ее муж не проронили ни слова.

Притаившийся в водовороте мрачных и извилистых ущелий, городок гармонирует с серым пейзажем и выглядит вымершим. Известковая почва весь день пила зной долгими глотками. На пороге ночи, тяжело дыша, как усталое животное, она отдает его через все свои трещины, тогда как с соседних высот - с Монте-Неро (1011 м) и Монте-Кальво (1056 м) - спускаются волны благословенной прохлады.

В этот час чудесной прозрачности, когда каждый профиль горы, каждый контур чеканно выступает на фоне неба, все кажется каким-то нереальным как будто приоткрываются секретные двери. Кажется, что вся земля к чему-то прислушивается.

И вдруг в этой застывшей тишине к небу взлетает, как жаворонок, серебрянный звон колокола.

— Монастырь, — объявляет шофер. В отличие от своих соотечественников, он, кажется, неразговорчив.

Навстречу нам попадается все больше и больше народу. Спускаемся к единственной гостинице. Разумеется, мест нет! Может быть, где-нибудь в частном доме? Спрашиваю и тут и там... Всюду занято! “Кровати здесь бронируют за месяц вперед...” - “А как же паломники?” - “Спят под открытым небом...!”

Говорили же мне друзья, что падре Пио не потакает любви к комфорту! Так оно и есть. “В Сан-Джованни-Ротондо не едят и не спят, и все довольны”. Я начинаю с наименее приятной стороны. Что ж, положусь на волю Божью! Со своим портфелем (к счастью, не тяжелым) иду по дороге, ведущей к монастырю - он в двух километрах. Вдоль дороги стоят картины стояний Крестного Пути, свидетельствующие о сомнительном вкусе и бесспорном рвении. К монастырю и от монастыря идут паломники, перебирая четки, громко и монотонно читая молитвы.

Я смотрю на них. В большинстве своем - это итальянцы. Как они молятся! Вкладывают все сердце в слова. Мужчин почти столько же, сколько женщин.

У монастыря дорога обрывается, она только к нему и ведет. Справа, за земляной насыпью, возвышается огромное строящееся здание, все в лесах. Знаменитая “Casa Sollievo della Sofferenza”, о которой мне говорили в Риме, поглощает все дары, приносимые падре Пио. За те тридцать пять лет, что он здесь живет, внешний вид монастыря, построенного четыре столетия назад, не изменился... Беленые известью стены дышат францисканской бедностью. Все окошки выходят во дворики. На фронтисписе церкви - надпись: “Этот храм, посвященный Св. Марии Благодатной, был восстановлен в лето Господне 1629-ое”.

Эти буквы, корявые и неуклюжие, еще более усиливают впечатление от слов, которые почитатели падре Пио считают безусловно пророческими. Когда-то капуцины специально выбрали это укромное место, чтобы иметь возможность время от времени, в согласии с учением святого Франциска, предаваться молитвам после апостольских трудов. И вот Провидение все переиначило - тщетной оказалась их мудрая предусмотрительность. Сегодня отец провинциал поостерегся бы посылать в Сан-Джованни-Ротондо усталых и слабых! Вскоре один из собратьев падре Пио признается мне, что, прожив там полгода на осадном положении, он больше не может - буквально выдохся. “Покоя нет ни днем, ни ночью. Вы только посмотрите на эти толпы!” И действительно, рядом с падре Пио отдохнуть невозможно. Одни сменяются другими, прибывая туда по очереди; только ему нет никогда замены. Добыча грешников, безжалостно прикованная к этому месту!

Стоя на эспланаде и глядя на этот убогий монастырь, я начинаю видеть падре Пио совсем не таким, каким его изображает крикливая реклама и с любопытством жду: что я еще узнаю?

Между тем, уже совсем стемнело. У входа в монастырь по-прежнему оживление. Паломники приходят и уходят, окликают друг друга, наводят справки, делятся друг с другом своими переживаниями. Их разговоры вращаются вокруг двух основных тем: завтрашняя месса и “очередь на исповедь”.

Ну да, отец-привратник уже давно пытается как-то утихомирить толпу женщин - он послал одного из братьев раздавать пронумерованные карточки с указанием даты и часа. Но надо совсем не знать Италии, чтобы представить, что такая мера может их как-то дисциплинировать и не станет поводом для изобретательных комбинаций и сделок! “Я даю тебе мою карточку на завтра, - говорит какая-то женщина, - только не забудь, что ты мне обещала!”

Тем временем не без грусти, я замечаю как далека я от совершенной радости, которую проповедовал святой Франциск Ассизский. Я хочу есть. Хочу спать. Я не знаю, где проведу эту ночь. И настроение у меня невеселое.

На светящемся циферблате моих часов 21 час. Между тем, уже начинает выстраиваться очередь на мессу, которую падре Пио начнет в 2 часа утра! Что делать? Тут я замечаю полноватую женщину, спускающуюся стремительной походкой. Я подхожу к ней. “Добрый вечер, синьора...”. Услышав ее акцент, я чуть не подпрыгнула от радости. Пресвятая Богородица! Так это мисс Мэри Пайл, о которой мне говорили мои близкие друзья. Ну да, вот она! Я произношу знакомые имена, как пароль. С очаровательной простотой она приглашает меня следовать за ней. По дороге я делюсь с ней своими проблемами. Она смеется: “У меня в комнате есть вторая кровать, она совершенно случайно не занята...” О, святое францисканское гостеприимство! Я спасена.

Мы сбегаем по каменистому склону, по которому моя спутница, кажется, может спускаться с закрытыми глазами, и оказываемся перед домом, из освещенных окон которого доносится гул голосов. Войдя в большую комнату на первом этаже, служащую одновременно кухней, столовой и гостиной, мисс Пайл представляет меня присутствующим: “Я привела подругу, она у нас переночует”. Она даже не знает моего имени!

Я украдкой наблюдаю за ней, любуясь ее жизнерадостным лицом, сияющим взглядом и живым умом. Ведь у нее же есть ученые степени! Она же ученица и сотрудница знаменитой Монтессори! И вот где “поймал” ее Бог, скажет она мне, смеясь, через несколько минут. Как и подобает терциариям, она носит простую францисканскую рясу из грубой шерсти, скапуля-рий, веревку и четки; никаких монашеских покрывал. Идя в церковь, она набрасывает на себя мантилью, как все местные женщины. Даже ее итальянская речь отдает местным колоритом. В этом доме живут и другие женщины, такие же терциарии, ведут хозяйство и принимают паломников. Редкую ночь ее дом не полон гостями, а на крайний случай у нее в комнате, бедной, как келья, стоит еще и эта дополнительная кровать.

С первых минут я чувствую себя как дома. “Синьора Мария”, как ее здесь все зовут, знакомит меня со слепым мальчиком по имени Петруччо. “Это любимый сын падре Пио!” Преодолев соблазн, исходящий от миски горячего супа, которую мне протягивает седая женщина с необыкновенно благородными, тонкими чертами лица, я рассказываю мисс Пайл о цели моего приезда. Я хочу видеть собственными глазами, услышать собственными ушами, составить собственное мнение... ведь не случайно же я встретила здесь именно ее? Не само ли Провидение послало меня ей навстречу, чтобы она научила меня как быть? И я добавляю: надеюсь, мои итальянские друзья меня извинят, что ее англосаксонский здравый смысл, по крайней мере, защитит меня от безудержного энтузиазма и святых преувеличений. Живя здесь, она-то уж знает, что к чему! Она смеется: “Договорились, но не этим вечером! Вы уже засыпаете... и я тоже”.

Мы заводим будильник на 4 часа. “Этого достаточно”, - говорит синьора Мария. Я на нее не обижаюсь! “Самое трудное — это утренние вставания, — добавляет она. — Но что вы хотите, при таких толпах, в более поздний час вас могут просто затоптать!” Она легла и сразу же крепко уснула. Свидетельствую, что она не снимает своей грубой рясы даже на ночь! Впечатлений столько, что я не могу уснуть так быстро, как она. Некоторые из предубеждений, навеянных рекламной шумихой вокруг Сан-Джованни-Ротондо, понемногу начинают рассеиваться. Мне приоткрылась совершенно другая действительность, окутанная молчанием ... Шумиха ведь тоже может скрывать истину! Во всяком случае, мое первое впечатление от Сан-Джованни-Ротондо явно благоприятное. Атмосфера францисканской простоты, ни малейших следов фанатизма. Кто же он, падре Пио? Думая о нем, я засыпаю, и снятся мне капуцины; один из них, кроткий гигант с седою бородой, звонит к заутрене... Я вскакиваю: это будильник.

Дата: Середа, 12.05.2010, 01:42 | Повідомлення # 3
ГЛАВА II

О да, падре Пио не сторонник комфорта. Подумать только, что его сыновья и дочери, живущие в Сан-Джованни-Ротондо, всегда так встают: ни свет ни заря! Еще не проснувшись по-настоящему, я карабкаюсь по крутой тропинке, ведущей к церкви. “Придите пораньше, - сказала мне Мэри Майл, - попытайтесь пробиться поближе к алтарю”.

Перед запертой дверью стоит и прислушивается плотная толпа. Те, кто стоят поближе, информируют остальных. “Ключи звенят!” - кричит молодая женщина с младенцем на руках. Новость передается из уст в уста: “Ключи звенят!” В следующее мгновение людской поток устремляется к церкви. Двери со скрипом раскрываются... Меня толкают, топчут, оскорбляют, отпихивают - оглушенная, я остаюсь далеко позади, в то время как простоволосые “фурии” вопят, переругиваются, стонут, ревут и всеми способами стараются пройти первыми. Шум стоит такой, что здоровенного ризничего почти не слышно: “Язычники! Хулиганы! Мерзавцы! Несчастные! Погодите! Помилуйте! Да вы христиане или скоты?” Ничего не скажешь, бедняге приходится выражаться крепко... И проку от этого - почти никакого! Умоляю читателей не спешить возмущаться. Мы в Апулии. Побывайте в Сицилии - не то еще увидите!

Наконец, я вхожу в церковь, с изрядно помятыми боками. Но где все недавние мегеры? Справа, у алтаря святого Франциска, я вижу лишь сияющие лица, шевелящиеся в молитве губы, набожную толпу сосредоточенных людей. Цель достигнута, больше нет нужды ни в силе, ни в военных хитростях. Каждый и каждая на своем месте, если не заслуженном, то, во всяком случае, завоеванном в открытом бою. Пошевельнуться невозможно. Прижатые друг к другу, как сельди в бочке, мы должны простоять здесь на коленях или на ногах не шелохнувшись (некоторые предусмотрительно взяли с собой складные стулья и теперь сидят у стенки) - два часа. Выйти невозможно. Я с ужасом спрашиваю себя: а что делать человеку, если ему станет плохо? Да нет же, говорят мне, тут никому не бывает плохо. По моему, это уже само по себе чудо!

И еще одно чудо - это тишина. Тишина на протяжении всей мессы падре Пио! А она теперь длится полтора часа или час сорок пять минут (по приказу церковных властей мессу хронометрировали). Кто знаком с развязными манерами итальянцев, запросто разговаривающих даже на ступенях алтаря (у них это не считается проявлением непочтительности), тот не может не изумиться такой сдержанности. Она делает им честь: юная нация, полная энтузиазма, обладает тончайшими антеннами, чутко улавливающими сверхъестественное; может быть, они не всегда умеют выражаться, но их благочестие, как правило, не обманывает, и если они кого-нибудь канонизируют при жизни, такой человек заслуживает внимания. В таких вещах я больше полагаюсь на моих набожных простоволосых “фурий”, чем на особ, засахаренных в благочестии, и буду сейчас с интересом наблюдать в их лицах, как в зеркале, тот эффект, который производит на них месса падре Пио.

А он задерживается в ризнице. Вот его авангард, то есть несколько духовных сыновей, прокладывающих путь сквозь плотную живую массу у алтаря. Только теперь я понимаю цель недавнего штурма. Штурмовавшие всеми силами старались оказаться на пути капуцина со стигматами, чтобы прикоснуться к его грубошерстной рясе, поцеловать ему руку, “вырвать” у него благословение.

На алтарь ставят дискос и чашу, слишком тяжелые для его бедных пронзенных рук. Движение в толпе, отрывистый шепот: “Отец! Отец!” Я благословляю Господа за мои метр семьдесят два, позволяющие мне возвышаться над головами соседей, и взволнованно смотрю.

Сквозь толпу пробивается священник. Священник как священник... Риза на нем выглядит старенькой, поношенной. Кисти рук, которые ищут жадные взгляды, скрытый туго накрахмаленными рукавами подризника. Голос спокойный, как бы отсутствующий. На протяжении стольких лет, каждое утро - одна и та же сцена! Но это - единственный момент за весь день, когда он хоть как-то вырывается из под власти этой толпы - все остальное время он полностью в ее распоряжении. Всецело посвятивший себя служению Отцу, он пришел сюда, чтобы исполнить - в который раз! - роль Сына в драме Голгофы, ни больше и не меньше.

Сопровождающие его прокладывают ему, наконец, путь за балюстраду. Я вижу моих вчерашних попутчиков, пожилую пару из Генуи - они прикасаются к расшитым отворотам его рукавов и плачут. В полной тишине, падре Пио начинает Confiteor (“Исповедуюсь Богу Всемогущему...”. Это было до литургической реформы II Ватиканского собора.).

Жесты его сдержаны, резковаты. Интонации верные, тембр голоса - чуть глуховат. Он еще не успел подойти к алтарю, как лицо его преображается. Не требуется особой проницательности, чтобы заметить, что он сейчас передвигается в мире, для нас абсолютно непроницаемом. И я вдруг понимаю, почему его месса привлекает толпы, чем она покоряет и вдохновляет. Хотим ли того или нет, с первого же мгновения мы погружены в тайну. Мы - как слепые, собравшиеся вокруг зрячего... Ибо мы, слепые - по эту сторону реальности... Не в том ли именно состоит роль мистиков - напоминать нам о наших атрофированных глазах - о глазах души, данных нам, чтобы улавливать свет, сияющий совсем по-другому, не так, как тот, что светит нашим смертным глазам?

Призываю в свидетели всех тех, кто бывал на мессе падре Пио (“присутствовать” на ней лишь в качестве зрителя невозможно): не создается ли такое впечатление, причем с потрясающей ясностью, после его: “Исповедуюсь Богу Всемогущему...?” Впечатление столкновения не с чудесным, а с реальным? В жертвоприношении литургии я обнаружила такую глубину любви и света, о которой раньше едва догадывалась. Падре Пио - первый священник в аналах (со стигматами) Церкви, но он священник, прежде всего - священник, и благодать на нем - по сути своей, священническая. Вся его жизнь вращается, как вокруг центра тяжести, вокруг этих часов, когда он отдает Христу, возобновляя крестную Жертву, свои уста, глаза, руки. Стигматы ничего не прибавляют к величию его дела. Недостойнейший из священников равен ему, когда он произносит слова Освящения. Ибо это Христос предлагает, Христос освящает, Христос отдает себя в причастии. Как и любой другой священник, падре Пио во время мессы - лишь орудие.

Поэтому его роль - не в том, чтобы сделать “что-то совсем другое” или “лучше, чем кто бы то ни было”, а в том, чтобы сделать так, чтобы мы лучше поняли, пережили уникальную Жертву мессы. Сколько “привыкших” душ в наших католических странах! Сколько раз в Италии какая-нибудь добрая женщина спрашивала меня в церкви, в двух шагах от алтаря: “Е buona questa messa?” Это означает: “Я не опоздала к дароприношению? Я расквиталась со своей воскресной обязанностью?” Ее, повидимому, не волнует царственная драма. То ли дело молитва Мадонне или ряд коленопреклонении в честь святого Антония!

Падре Пио нарушает эту рутину. В чем его благодать? Да в том, чтобы давать нам возможность увидеть мессу новыми глазами! Увидеть ее глубину - значит, понастоящему. Он ничего не придумывает, не изменяет, не добавляет к традиционным жестам, к словам, исполненным творческой силы. Но когда он говорит: “Это тело Мое”, “Это кровь Моя”, как не вспомнить, что на священнике, продолжающем дело Христа, лежит миссия, разделить Страсти своего Господа? Разве его стигматы не знаки, цель которых - привлечь наше внимание и нашу любовь к единственному Священнику и единственной Жертве? Мне кажется, что не попытаться увидеть над ним нечто большее, чем он - значит предать его.

Я стою у оконного проема, а свет падает на падре Пио с противоположной стороны, и я вижу его гораздо лучше, чем если бы я стояла в первом ряду, на коленях перед балюстрадой, окружающей алтарь. Я благославляю оттеснивших меня и смотрю во все глаза. Я обещала себе не терять хладнокровия и объективности. Я пытаюсь отвлечься от личности падре Пио. Это месса, и тот, кто ее служит, как и всякий священник - лишь представитель Христа, возобновляющего через него свою единственную Жертву...

Истина из катехизиса, вдруг оживающая у меня на глазах! Бесплотные формулы, оживающие во плоти этого мученика! Ибо надо быть слепым, чтобы не увидеть, что этот человек, восходящий сейчас к алтарю, страдает. Ступает он неуклюже, оступается. Нелегко ходить с пронзенными ступнями. Его руки неловко ложатся на алтарь, который он целует. У него все рефлексы человека, с ранеными руками - он осторожен в движениях. Затем, чуть приподняв голову, он смотрит на крест.

Я инстинктивно отворачиваюсь, как если бы случайно подглядела любовную тайну. Лицо капуцина, только что казавшееся мне веселым и приветливым, буквально преобразилось. По нему волнами пробегают сильные эмоции, как если бы он вел спор с невидимыми собеседниками, спор, наполняющий его поочередно страхом, радостью, грустью, тоской, болью... По его лицу можно следить за этим таинственным диалогом. Вот он протестует, движение его головы означает: “нет”, он ждет ответа. Все его тело застыло в немой мольбе. Минутное чувство неловкости у меня прошло, я наблюдаю, чувствуя, как волнение постепенно сжимает мне горло. Кажется, время остановилось. Или, скорее: никто не думает о времени. Этот священник, медлящий у алтаря, как бы ведет нас к новому измерению, в котором продолжительность обретает новый смысл.

Вдруг из его глаз хлынули слезы, плечи, сотрясаемые рыданиями, кажется, согнулись под неимоверной тяжестью. Как при вспышке молнии, мне вспомнились приговоренные к смерти во время войны. Им только что сообщили приговор. Мышцы их лиц неподвижны, но все тело как бы оседает, сгибается под грузом. Чтобы человек мог взглянуть в лицо солдатам взвода, назначенного для расстрела, необходима эта агония, капля за каплей, эта жестокая подготовка к смерти. Падре Пио не играет драму Другого! Между ним и Христом расстояния больше нет. “Я живу, а во мне живет Христос”. Для того ли Христос возобновляет свою бескровную жертву, чтобы мы забыли цену Его Святой Крови? Разве каждая месса, наоборот, не приглашает своих участников внести свою долю в искупительные Страсти, поскольку это Он сам живет, страдает, умирает в своем Теле? Разве все мы не работники Искупления? Разве для каждого из нас месса не место преображения, где наши бедные страдания, которые берет на себя Христос, окупаются вечностью?

Но если такова роль простого христианина, то насколько тяжелей роль священника, призванного быть искупительной жертвой, посредником между Богом и его народом? Я смотрю на слезы, струящиеся по лицу падре Пио, и думаю о грехах, которые он ежедневно взваливает на свои плечи, после бесконечных часов, проведенных в исповедальне. Это нешуточное дело - исповедовать и отпускать грехи. Служитель не выше Хозяина! Доля крови, которая требуется от него - вот она! Дело не в стигматах. Кровь души весит больше, чем кровь тела... Униженный, как прокаженный, одинокий между небом и землей, он восходит к алтарю своего Бога. Он священник, и незачем ему существовать на этой земле, если он не дает нам видеть Бога!

После этого скорбного экстаза месса продолжается. Теперь я понимаю, почему толпа, теснящаяся у алтаря, затаила дыхание. Слова могут быть неуклюжими, неловкими - о падре Пио написано столько глупого вздора - но душа не ошибается. Происходящее на алтаре задевает ее за живое. Между ней и этим священником, погруженным в Бога, имеет место тайное сотрудничество. Водоворот этой драмы захватывает и уносит ее. Эта месса становится моей мессой.

И вот в чем, кажется мне, одна из причин необыкновенного влияния падре Пио на всех, кто видит его вблизи. Подобно волшебнику, он извлекает из пустыни сухой рутины скрытую в ней живую воду. Вступая с ним в контакт, душа “вспоминает” о том, что она христианка. Бесцветные ритуалы обретают определенный вкус и аромат, оживают. Ручаюсь, что никто из тех, кто побывал в Сан-Джованни-Ротондо, впредь не будет присутствовать на мессе в качестве простого зрителя! “У меня как будто глаза раскрылись, - сказал мне один из них, - я открываю в мессе такое, о чем я и не подозревал!”

После чтения Евангелия, ритм священной драмы убыстряется. Когда падре Пио, с глазами, погруженными в невидимый свет, поднимает молящим жестом дискос, мы видим кровавые раны на его руках. Он застывает в этой позе гораздо дольше, чем требуется для того, чтобы прочесть: “Прииди Господи”. Кажется, он собирает воедино весь мир в этом акте приношения . На его мокром от слез лице я вижу как бы вызов. “Вот что даю я тебе, вечный Отец, от имени Сына, Которого я представляю: эти человеческие горести, эту всепоглощающую скорбь, эти страдания, эти грехи... Вот, я предаю все это в Руки Твои, Тебе в Сердце. Я, человек среди людей, священник, даю Тебе, Бог-Создатель, то, что Ты исправляешь, делаешь прекраснее, чем создал...”

Минуты текут медленно, как капли крови. Вдруг я понимаю, что через мессу мы приобщаемся к вечности. Тайна Креста ускользает от протяженного времени ровно в той мере, в какой этот страдающий Человек есть Бог. Невыразимым и абсолютно непостижимым для нашего разума образом, в каждой мессе присутствует Голгофа, и мы присутствуем на Голгофе. Эта истина почти уже стерлась в наших беспокойных, непостоянных умах; может быть, чтобы мы ее вспоминали, нам необходимо время от времени получать тот жестокий урок, который Бог преподает нам в Сан-Джованни-Ротондо?

Во время молитвы о Пресвятой Деве Марии - снова остановка, снова самозабвение. Было время, когда падре Пио мог без конца перечислять своему Богу, одного за другим, всех своих детей, и требовалось вмешательство отца-игумена, прятавшегося на хорах и посылавшего на расстоянии приказ продолжать мессу.

Я присутствовала на многих мессах падре Пио - ни одна из них не похожа на другую. Разумеется, падре строго придерживается ритуала, а жесты его, для итальянца, удивительно сдержаны. Однако ясно видно, что он не один. Со всех сторон его окружает невидимое присутствие, сопровождает его, мешает ему. Однажды в пятницу я видела его задыхавшимся, подавленным, подобным борцу, припертому к стене. Резкие движения головы свидетельствовали о том, что он тщетно пытается обойти препятствие, мешающее ему произнести слова Пресуществления св.Даров. Под конец он как бы кинулся в рукопашную, из которой вышел победителем, но изнемогающим от усталости. Иногда в момент чтения “Свят” на лбу его выступают крупные капли пота и стекают по лицу, подергивающемуся от рыданий. Это действительно страдающий человек, борющийся с агонией. Бывают дни, когда, произнося слова “Приимите, ядите”, он страдает, как настоящий мученик. Что-нибудь еще об этом мог бы рассказать только его духовник: несмотря на всю свою приветливость, падре Пио хранит о себе полное, суровое молчание.

Вот он, наконец, держит в руках своего Бога, под видом Хлеба! Тоненькие струйки крови текут по его пальцам. На мгновение напряжение сходит с его лица, оно светлеет. Иногда на губах его появляется улыбка, и взгляд его с бесконечной нежностью ласкает Гостию. Не знаю, какой бывает ночь его веры, но, безусловно, мне стало ясно, что он видит сквозь видимую оболочку вещей. Тому, кто сомневается в Реальном Присутствии, надо только побывать на его мессе. Не скажу, что в нем тут же оживет вера - вера есть благодать - но он наверняка окажется перед той же дилеммой, что и мой друг, которого я послала в Сан-Джованни-Ротондо. “Одно из двух, - писал он мне, - или я идиот, или падре Пио - сумасшедший”. Он остановился на первом предположении...

Из-за большого стечения народа падре Пио раздает причастие после мессы у главного алтаря - впрочем, не один, а с помощью собратьев. Многие хотят получить причастие из его раненых рук. Падре Пио отнюдь не поощряет такого святого любопытства, ибо туго накрахмаленные рукава его альбы прикрывают кисти до самых кончиков пальцев. Мне кажется, он должен считать невежливыми все эти взгляды, устремленные на него, служителя, в то время как в своих обескровленных болящих пальцах он держит скрытое от взглядов тело своего Господа и Учителя. Принимая причастие из рук падре Пио, я закрыла глаза.

Дата: Середа, 12.05.2010, 01:43 | Повідомлення # 4
ГЛАВА III

Сразу же после мессы импровизированные отряды порядка — большей частью духовные сыновья падре Пио - уводят кающихся. Это не так-то просто, можете мне поверить. Мужчины исповедуются в ризнице, где, как говорят, дисциплина не такая строгая. С женской половиной рода человеческого обращение строже - она попадает в распоряжение ворчливого брата, о котором мы уже говорили, и он обращается с ней довольно грубо - впрочем, бедняге иначе нельзя. Малейшее послабление - и это будет неуправляемая толпа. “Дай им волю, они у меня по голове пройдут, - говорит он, - падре Пио от них задохнется!”

Балюстрада перед его исповедальней напоминает мол, о который разбиваются волны. Полцеркви отведено для тех, кто “записался”. Только не подумайте, что это так просто - исповедоваться у падре Пио! Начальный напор сдерживается и ослабляется несколькими фильтрами. И прежде всего, приходится ждать как минимум по три, по четыре дня.

В большом зале, примыкающем к церкви, где брат Цербер раздает карточки, я слышу пылкие протесты и горькие упреки. “Как? Только в четверг? Это невозможно! Меня ждут дома! Я должна срочно вернуться. Помилуйте! Да у вас что, совсем сердца нет? Ради Бога! Только одну карточку, ну что вам стоит? Вот вам пожертвование для нашего отца, святого Франциска...”

Все напрасно! С железным безраличием брат Б. дожидается, пока лавина слов иссякнет и протягивает заплаканной женщине листочек бумаги, который успокаивает ее на мгновение. Вместо нее тут же появляется другая. “Брат Б., я от священника X., найдите для меня местечко на завтра...” Брат даже не удостаивает ее ответом - протягивает ей следующий листочек. Понаблюдав с четверть часа за этими маневрами, я преисполняюсь величайшим уважением к этому человеку и довольно-таки заинтригована этими хитроумными листочками, повидимому, действующими на эти разгоряченные умы как холодный душ. Вот один такой листок валяется на полу. Перевожу его для назидания читателей:

“Что должен знать каждый посетитель Сан-Джованни-Ротондо”.
1. Если ты хочешь побеседовать с падре Пио, тебе лучше отказаться от этого намерения сейчас же, ибо он здесь для того, чтобы исповедовать, а не болтать.
2. Если ты хочешь исповедоваться у него, знай, что он исповедует мужчин до 9 часов утра и после полудня столько, сколько потребуется. Что касается женщин, он исповедует их каждое утро с 9 часов до 11 ч. 30 м. если у них есть пропуск, который можно получить в соседнем помещении.
3. Если ты не можешь ждать своей очереди на исповедь, обратись к любому другому отцу, и он примирит твою душу с Богом.
4. Для освящения четок и других предметов, имеющих отношение к религии, обращаться к брату-привратнику.
5. Если ты хочешь сообщить падре Пио что-нибудь важное, сообщи через другого отца.
6. Остальные сведения можно получить у брата, заведующего “бюро предварительной записи”.

Нельзя не признать, что капуцины не делают ничего, чтобы облегчить доступ к своему святому собрату, и что при этом мужчины пользуются преимуществами. Им не требуется пронумерованных карточек! “Это потому, - объясняет мне священник-иностранец, уже много лет служащий падре Пио в качестве добровольного секретаря, - что мужчин явное меньшинство, и они гораздо интереснее.” Мое женское самолюбие становится на дыбы. “Как это интереснее?” -“Безусловно, - отвечает он с величайшей серьезностью, - в большинстве своем это трудные случаи, даже безнадежные, это не бывавшие на исповеди по двадцать, тридцать, сорок лет, великие грешники, хоть они и не отнимают у падре драгоценного времени рассказами о пустяках и всякими мудрствованиями, не в обиду вам, женщинам, будет сказано”. - “Скажите, а среди нас все-таки бывают грешницы?” - “Конечно, но в более слабой пропорции. Падре Пио возвращает их к вере. Эта церковь видела многих Магдалин. Но сколько приходит сюда из любопытства, отнимать у падре время”.

Явный женоненавистник! Чтобы не почувствовать, что эти слова относятся и ко мне, я держусь подальше от очереди, осаждающей непреклонного брата, и перебираю свои впечатления.

Кто-то окликает меня по-итальянски. Я оборачиваюсь и узнаю даму из Генуи, с которой я путешествовала из Фоджи. Ее трудно узнать - вид у нее отдохнувший, лицо сияет. Она, не разомкнувшая губ на протяжении всего пути, вдруг разражается потоком слов!

“Какая великая благодать! Мой муж исповедался. Я так боялась, так боялась! Он не хотел ехать. Нет и нет! На мой день рождения я попросила у него подарок. Какой? “Поедем, - говорю ему, - в Сан-Джованни-Ротондо”. Он возмутился. “Это ловушка! Это нечестно!” - “Как нечестно? - говорю. - Ты обещал”. Господи! Если б вы знали, скольких трудов мне стоило привезти его! Сегодня утром он был не в духе. “Уедем сегодня же, вечерним экспрессом”. Представьте себе, мы почти не спали. В постели полно клопов! Впрочем, если бы не они, он не встал бы так рано. Но когда мы пошли на мессу, он мне сказал: “Только не проси меня исповедоваться. Сразу же после мессы мы уезжаем!” Так вот, после мессы я вижу - мой муж идет в ризницу за падре. Я жду, жду, молюсь, молюсь. Он выходит. Сам на себя не похож! Становится на колени. “Кончено, - говорит, - я исповедовался”. Какая благодать, о, какая благодать!”

И вот я вижу его. Он приближается большими шагами. “Аннита, я нашел чудесную комнату! Она свободна до воскресенья - восемь дней!” Он узнает меня, приветствует, смеется. “Какой человек этот падре Пио! Он меня победил...” Затем, очень серьезно: “Что вы хотите, после его мессы я не мог не исповедаться. Это было сильнее меня”. Под руку, как влюбленные, они отправились занимать “чудесную комнату”. О вечернем “экспрессе” уже и речи не было...

В 8.30 я встречаюсь с синьорой Марией на паперти церкви и вновь поступаю в ее распоряжение. Мой рассказ о том, что приключилось с моими попутчиками генуэзцами не производит на нее никакого впечатления. “Это в порядке вещей, - говорит она, - после каждой мессы народ валом валит в исповедальню падре Пио. Ему не сопротивляются! Истинное чудо - это то, что они нашли комнату, ибо у нас все занято!”

Я воздаю должное английскому чаю, сдобренному чудесными местными анекдотами, которые рассказывает мне моя гостеприимная хозяйка. Жаль только, что у нее очень мало времени. Ибо в Сан-Джованни-Ротондо она играет роль “министра иностранных дел” (Кэ д'0рсе)! Каждый иностранец рано или поздно - я чуть не сказала: “автоматически” - попадает к ней. В последнее время - настоящее нашествие американских “юношей”, привлекаемых книгами и статьями о падре Пио, выходящими в США большими тиражами. Высокие, белокурые, расхлябанные, они со спокойной уверенностью захватывают места и вещи. Падре Пио покоряет их в мгновение ока.

- Но как они умудряются исповедоваться? - спрашиваю я мисс Мэри Пайл.

- Сама удивляюсь! Однако как-то умудряются. Патер не знает ни слова по-английски. Итальянский они понимают с трудом или вовсе не понимают. А возвращаются восхищенными. На мои вопросы не знают, что ответить. “Падре Пио нас понимает, это точно. Каким образом? Это его дело. И он сказал нам то, чего мы ждали”.

Я честно признаюсь, что красноречивые и экзальтированные литературные описания не внушают мне доверия и что я хочу повидать падре Пио и поговорить с ним с глазу на глаз.

Мэри Пайл смеется: “Все вы такие - самоуверенные! Но разве вы не знаете, что падре здесь “чтобы исповедовать, а не болтать?”

Я рассказываю ей о моей встрече со священником. “Во-первых, я не смогла бы дожидаться, пока придет моя очередь, а во-вторых, мой “случай”, безусловно, не такой уж неотложный, чтобы мне перехватывать очередь у какой-то другой женщины. Но я хотела бы повидаться с падре Пио”.

Мисс Пайл на минутку задумалась. “Что ж, за четверть часа до “молитвы Ангел Господень” ждите в коридоре монастыря, слева от церкви. Скажите, что вы от меня. Впрочем, я и сама там буду, с больной девочкой”.

Блаженны настойчивые! Синьора Мария извиняется: “Меня ждут, пока! И не забывайте - вы у себя...”

Куда можно пойти в Сан-Джованни-Ротондо, если не в церковь? 10 часов. Солнце мечет раскаленные стрелы в эту серую пустынную землю. Прохожие оспаривают друг у друга жалкие клочки тени, отбрасываемые на тропинку убогими оливами, томимыми жаждой. На фоне рощи кипарисов, прямых как свечи, застывших в мрачном ожидании, монастырь выглядит белым пятном. Решительно в этом краю нет ничего, способного привлечь толпы паломников, кроме этой дороги, ведущей в одном направлении и выходящей на эспланаду.

В церкви недремлющее око одного из братьев наблюдает за маневрами кающихся, скученных в очередь в левом нефе, согласно предварительной записи. Он впускает их туда каплю за каплей, но и в этом строгом заточении время от времени все-таки умудряются перепутать ряды. Каждая хочет прорваться поближе к падре. Мне хорошо его видно: он сидит в открытой исповедальне и наклоняется то влево, то вправо...

Я бесцеремонно устраиваюсь лицом к нему в правом нефе - вход верующим туда свободный. Хочу все видеть своими глазами. Продолжаю наблюдать за падре Пио. Пишущая братия всегда найдет, чем извинить и оправдать свое нескромное любопытство! Ибо с первой же минуты я не могу не сравнить бедного падре Пио со зверем в клетке, выставленным на обозрение толпы. Все проходят по прямой линии от святого Фомы неверующего (Ин 20.27). Все хотят посмотреть и прикоснуться . Пожираемый глазами, падре Пио сидит на расстоянии вытянутой руки от толпы. Он присутствует здесь для их душ, но тело его как бы отсутствует. Никогда я не видела, чтобы кто-нибудь до такой степени напоминал нам о чистой духовности. Держу пари, что в эти минуты он никого и ничего не видит. Взгляд его устремлен куда-то вдаль. Он весь погрузился в захватывающее видение! Чтобы видеть души так, как видит их он, надо, наверное, “отключить” взгляд от плоти и направить его вовнутрь.

В левой руке он держит большой клетчатый платок, время от времени обтирая им лицо, по которому струится пот. Этим же платком он взмахивает перед носом любопытных, которые пытаются, выходя из исповедальни, поцеловать ему руки. Можно подумать, что он отмахивается от мух!

Иногда по лицу его пробегает болезненная судорога и плечи его поникают под невидимым грузом. Только ли пот он вытирает, или и слезы? Исповеди очень короткие - не больше пяти минут. Мне говорят, что женщин он отпускает гораздо скорее. Поэтому к нему хорошо приходить с заготовленной программой и тщательно составленным “списком грехов”. Он может перевернуть все одним словом. В мгновение ока душа раздета догола. Она видит саму себя. Она знает, что и он ее видит. Забытая тайная язва вдруг обнажается во всей своей мерзости. Хитроумная броня разлетается вдребезги. Маски - те самые маски, что срастаются с нашей плотью - падают. Неумолимый свет проникает до самых укромных уголков нашей совести. Какая выставка ужасов, какая страшная чистка!

И когда душа, освещенная светом, видит всю свою грязь и мерзость перед бесконечной чистотой Бога -тогда прорываются наружу потоки очистительных слез. Сокрушенная душа благодарно принимает знакомые ей, слова, наконец-то имеющие смысл: “Прочтите акт сокрушения”, - говорит падре Пио и поднимает руку.

Его жесты ничем не отличаются от жестов других священников. Безусловно, он суров и требователен. Если толпа его осаждает, как некогда кюре из Арса, то это потому, что исповедь у него прибретает весь свой первоначальный смысл. “У меня каждый раз такое чувство, как будто он погружает меня в кровь Христову, - сказал мне один из кающихся, - душа выходит из нее вся возрожденная, как будто обновленная”.

Я наблюдаю эти удивительно умиротворенные, иногда светящиеся тайной радостью лица женщин, которые только что исповедались и преклоняют близ меня колена, чтобы прочесть покаянные молитвы. Одна из них говорит мне: “После этого чувствуешь себя такой легкой!”

Вдруг я слышу резкий стук закрывшегося “окошка исповедальни”. “Вон”, - говорит падре Пио плачущей навзрыд белокурой девушке. Она выходит из исповедальни, ползает у него в ногах... Он отмахивается от нее платком. “Вон, - повторяет он. Уходите, у меня нет для вас времени”.

Признаюсь, эта сцена меня покоробила. Придя сюда, этот ребенок проявил мужество. А если она так и уйдет отсюда в отчаянии? Я с жалостью смотрю ей вслед.

Она рыдает так, будто у нее разрывается сердце. Никто и не пошевельнулся. Патер по-прежнему наклоняется то вправо, то влево... Времени терять нельзя - вся эта толпа так и ждет своей минуты!

Девушка пытается проникнуть к падре еще раз. Очередь другой женщины, и та отталкивает ее. Только тогда она отступает, ищет выход из церкви. “Бедняжка, - говорит следящий за порядком патер, - не отчаивайтесь!” Он уводит ее, я иду за ними.

Короткий диалог. Она поднимает голову, улыбается сквозь слезы: “Благодарю, падре!” Она склоняется, целует ему руку, поворачивает из церкви. Тут подхожу я: “Послушайте, патер, как это падре Пио может так отсылась своих кающихся? По-моему, он немножко резковат!”

Монах смотрит на меня, догадывается по акценту, что имеет дело с иностранкой, и мгновенно преисполняется снисходительности.

- Видите ли, синьора, - объясняет он таким тоном, каким говорят с не очень умными детьми, - падре Пио читает в сердцах, он отсылает назад тех, кто не готов к покаянию.

- А если они больше не вернутся?

- Будьте спокойны! Если бы они не должны были вернуться, он бы их не отсылал. Чтобы отмыть сердце, нужен дождь слез. Хороший врач не боится прибегать к скальпелю.

- Значит, эта девушка...

Он становится еще снисходительней:

- Не бойтесь! Может быть, она пришла из любопытства. Многие женщины приходят из любопытства. Падре Пио знает это. Он не хочет, чтобы люди ходили на исповедь посмотреть на него. Это уже не исповедь! Через два-три дня эта девушка прийдет снова, готовая к покаянию. Вы думаете, падре Пио уже не помолился за нее? Но чтобы благодать подействовала, нужно время...

Я пользуюсь случаем:

- Патер, правда ли, что падре Пио читает в сердцах, как в открытой книге?

Капуцин улыбается:

- Я знаю то же, что и все. Некоторые кающиеся, в изумлении от того, что он так их распознал и понял, рассказывают о том, что с ними случилось всем желающим. Другие молчат. Падре Пио никогда ничего не рассказывает. Но известных случаев слишком много, чтобы мы не извлекли из них определенных выводов.

- Вы можете привести примеры?

- Конечно. Вот, например, однажды к нему пришел один коммерсант из Пизы, просит исцелить его дочь. Падре смотрит и говорит: “А ведь ты болен гораздо более серьезно, чем твоя дочь. Я вижу тебя мертвым!” Бедняга бледнеет и бормочет: “Что вы, что вы, я себя отлично чувствую!” - “Несчастный! - вскричал падре Пио. - Как можешь ты чувствовать себя хорошо, когда на твоей совести столько грехов? Я вижу их по меньшей мере тридцать два!” Можете себе представить, как остолбенел коммерсант! После исповеди он рассказывал всем встречным: “Он с самого начала все знал, он мне все сказал!”

- Как это удобно, - воскликнула я, - исповедоваться у священника, который сам перечисляет ваши грехи. Не надо ломать себе голову испытанием совести!

- Вы ничего не поняли! Падре Пио ничего не облегчает! Если он знает ваши грехи, он вас нисколько не избавит от спасительного уничижения рассказывать о них! Он вам только помогает. Если вы скажете: “Я совершил такой-то грех столько-то раз”, он может вас поправить, например, скажет: “А вспомни такой-то день и такое-то место...” Одна великая грешница бросилась ему в ноги, он сказал все ее грехи, кроме одного. С минуту она еще боролась с собой, затем созналась. “Вот этого я от тебя и ждал, - воскликнул он с радостью. - Теперь я могу дать тебе отпущение грехов!” Потом эта дама рассказала, что если бы она день за днем писала бы историю своей жизни, и то не получилось бы точнее, чем то, что сказал ей падре. “Он не пропустил ни малейшей подробности”, - говорила она. - Но этот вот последний грех - тут он хотел, чтобы она сделала над собой усилие и призналась сама.

- Правда ли, что падре Пио предпочитает великих грешников?

- К сожалению! Кому, как не блудным сыновьям, отдают предпочтение в доме Отца Небесного! Вы не можете себе представить, каких только обращений не видели эти стены. То, что мы знаем - пустяки по сравнению с тем, что останется тайной до скончания веков. К обращению грешников у падре Пио особое призвание. Все его дарования поставлены на службу человеческим душам. Хочешь-не хочешь, когда они видят, что маска не помогает, что он их видит насквозь - они сдаются. Вот вам еще пример.

Один человек, запутавшись в преступных связях, привез сюда свою жену с заранее обдуманным планом. Он хотел избавиться от нее и решил ее убить, инсценировав самоубийство, - а путешествием в Сан-Джованни-Ротондо хотел сбить с толку ее семью. Это был атеист, не веривший ни в Бога, ни в черта. Преспокойненько зашел в ризницу, чтобы посмотреть, как он выражался, на “этот феномен характерной истерии”. Падре как раз собирался побеседовать со своими духовными сыновьями. Увидел его и сразу же подошел, схватил за руку и толкнул к выходу: “Вон! Вон! Вон! Ты что, не знаешь, что тебе запрещено пачкать руки в крови? Уходи!” Все так и ахнули. Несчастный выбежал, не чуя под собою ног. Что произошло этой ночью, известно только Богу - и падре Пио! На другой день после мессы этот человек был у ног падре Пио; падре принял его с любовью, исповедовал, отпустил грехи и с нежностью обнял. Когда он уже уезжал, падре вдруг спросил: “Ты ведь всегда хотел иметь детей, не правда ли?” Тот растерялся: “Да, - говорит, - очень хотел”. - “Так вот: не оскорбляй больше Бога, и у тебя родится сын”. Они оба вернулись через год, чтобы окрестить ребенка.

Тем временем на эспланаде собралась целая толпа. Мы услышали, как какой-то человек что-то с жаром рассказывает. Его рассказ то и дело прерывался восхищенными восклицаниями женщин, повидимому, жадно ловивших каждое слово. Монах улыбнулся:

- Пойдите, послушайте! На ловца и зверь бежит. Он тут с самого утра остановиться не может. Вот болтун... Прошу прощенья... Мне пора возвращаться к своим обязанностям - следить за порядком. Их ни на минуту нельзя оставлять одних! Они так и норовят вцепиться друг другу в волосы. Дай им волю - они его убьют.

Избавившись от меня столь изящным способом, добрый капуцин направился к своему наблюдательному посту, а я подошла к оживленной группе, с каждой минутой становившейся все более шумной и жестикулировавшей все сильнее. Рассказчик как раз начинал пересказывать все сначала:

- Вот так, добрые люди, вот, что со мной случилось! Тридцать пять лет ноги моей не было в церкви. Слышите? Тридцать пять лет!

- Матерь Божья! - воскликнула рядом со мной какая-то женщина и захлопала в ладоши, - какой мерзавец!

Это напоминает мне комедию. Этот человек с увлечением и совершенно искренне играет свою роль перед импровизированной аудиторией. Судя по акценту, он южанин, судя по жестам - прирожденный актер! Что нисколько не умаляет ни его правдивости, ни значения сообщаемых им фактов.

- Значит, - продолжает он, - тридцать пять лет я не хотел знать ни Бога, ни Мадонны, ни святых. Словом, адская жизнь! Однажды мне встретилась духовная дочь падре Пио. Она мне сказала: “Поезжайте в Сан-Джованни-Ротондо и увидите!” Мне стало смешно. “Если вы думаете, что я буду таким кусочком, который легко будет проглотить вашему падре - так я вам скажу, вы ошибаетесь!” Однако хоть я и не подал виду, в глубине души меня что-то грызло. Как дрель - сверлит тебя и сверлит (он сделал соответствующий жест). Под конец я не вытерпел, говорю себе: “В конце концов, почему и не поехать? Избавлюсь от этого наваждения! Приехал я вчера вечером. Все забито. А я люблю комфорт! Ем плохо, сплю плохо... А ночью думаю о своих грехах. Никогда не видел я их так близко! Целое войско грехов! Я аж вспотел. А тут еще эта жара... В два со всех сторон зазвонили будильники... дррррр! тррррр! Делать нечего, встал вместе со всеми. И ругался на чем свет стоит. Говорил богохульства, слышите? Но в церковь пошел. Что-то меня туда толкало. Подождал вместе со всеми. Вошел вместе со всеми. И побывал на мессе падре Пио. Какая месса! Уж я крепился, противился, как только мог - ничего не помогает, не знаю как быть! Голова просто раскалывалась!

Он сделал эффектную паузу. Некоторые женщины рядом со мной уже плакали от волнения. Он продолжал:

- После мессы я непроизвольно пошел вместе со всеми в ризницу. Хотел посмотреть на падре вблизи. На него самого, на его раны. А он идет ко мне: “Ты разве не чувствуешь десницу Божью на своей голове?” Я бормочу: “Исповедуйте меня, падре!” Он говорит:“Иди!” Как стал я на колени, вдруг почувствовал, что голова у меня пустая-пустая, как горшок какой-то. Ни одного греха вспомнить не могу! Вижу их все разом, как какую-то кучу вязкой грязи, а не так как ночью, один за другим. С чего начать, не знаю. Падре ждал, ждал, а потом так тихо говорит: “Дитя мое! Разве ты не сказал мне все во время мессы? Ну-ка...” И он перечислил мне все мои грехи. Слышите? Все! И те, о которых никто не знал. И те, о которых я давно забыл. Мне оставалось только говорить: да! А потом он дал мне отпущение. Теперь я чувствую себя как дитя: легко, легко! Душа моя поет! “Благодари Мадонну!” - сказал мне падре Пио... Люди добрые, я рассказываю все это вам, чтобы вы возблагодарили ее вместе со мной, бедным грешником...

Он наверняка продолжал бы в том же духе, если бы внимание его аудитории вдруг не переключилось на еще более захватывающее событие. По каким-то признакам, непонятным для непосвященных вроде меня, все женщины узнали, что падре собирается выходить из исповедальни, и бросились к церкви. Подхваченная водоворотом, я оказалась совсем рядом с балюстрадой. Патер был уже на ногах, он собирался выйти из церкви. На его прекрасном лице римлянина была написана досада, более того, гнев. Глаза его метали молний. Плотная толпа коленопреклоненных женщин преграждала ему путь. Они пытались прикоснуться к его одежде, к его рукам. Тщетно потрясал он, с угрожающим видом, своим большим клетчатым платком. Они упорствовали в своем исступлении - опьянев от восторга и благодарности. Мне показалось, что одна из них отрезает ножницами кусок от его одеяния. Громким и звонким голосом падре вскричал:

- В конце концов, дадите вы мне пройти?

Тут к нему устремились из ризницы два брата, по-видимому, специально отряженные ему в телохранители; бесцеремонно растолкав толпу, они стали по бокам падре, чтобы составить ему эскорт. Эти двое говорили с богомольцами отнюдь не с изысканной вежливостью, но я с изумлением заметила, что на последних это не производит ни малейшего впечатления. Вплоть до самых дверей ризницы это была все та же неистовая толпа. Я невольно представила себе вепря в окружении своры собак: он изворачивается, стряхивает с себя борзых, показывает клыки, прокладывает себе путь - тяжело дыша, истерзанный и жалкий. Так отступал неверными шагами падре Пио: “Патер, благословите эти четки! Патер, притроньтесь к этой фотографии! Падре, сделайте милость! о Падре, спасибо!”

Наконец, он скрылся за дверью, с грохотом захлопнувшейся за ним. Толпа тут же рассеивается, успокаивается. Из бесформенной однородной массы проступают лица. Некоторые женщины благочестиво простираются перед алтарем и молятся от всей души. Другие устремляются к исповедальне и прикасаются к ней своими четками, медальонами, образками, ладонями. Наконец, брат-ризничий, ругаясь, прогоняет их. Не спешите возмущаться! Мы в Апулии, и благодать не отменяет человеческой натуры, столь легко воспламеняющейся под палящим солнцем. Может быть, эти южане слишком легко возбуждаются и доходят до фанатизма, зато никто не скажет, что сердца их очерствели, как у тех язычников, о которых говорит нам ап. Павел, или у некоторых наших праведников, неспособных ни к каким крайностям - ни во зле, ни в добре...

В тот же день один священник, с которым я поделилась своими сомнениями, рассказал мне об этом премилую историю:

“В ранней молодости падре Пио был исповедником в одной церкви на юге Италии. Напротив его исповедальни стоял алтарь Мадонны, окруженный балюстрадой. В церкви никого не было, и падре Пио собирался уже уходить, как вдруг в притвор вошла женщина с ребенком на руках. Патер подумал, что женщина хочет покаяться в грехах, и не тронулся с места. Но она его даже не заметила. Она обратилась к Мадонне, подняла ребенка повыше, чтобы той было лучше видно: это был уродец-идиот, пускавший пузыри. “Пресвятая Богородица, - сказала она с мольбой, - я пришла, чтобы Ты мне его исцелила. Такой ребенок - это позор, Ты понимаешь? Исцели мне его!” Затем она простерла к Мадонне руки с ребенком и стала ждать. Падре Пио был поражен и не смел шелохнуться. Через минуту диалог возобновился: “Я бы Тебя не просила, Пресвятая Богородица, если б не знала, что Ты это можешь. Ты ведь все можешь вымолить у Бога. Так что же Ты? Нет, Ты не можешь мне отказать, ты можешь исцелить моего ребенка - значит, Ты должна его исцелить. Посмотри: он ждет, бедняжка!” Она качала его на руках перед алтарем, перед бесстрастной Мадонной, чтобы та хорошо его рассмотрела. На этот раз молчание длилось дольше. Наконец, она взорвалась: “Послушай, Пресвятая Богородица, исполни мою просьбу! Я ведь прошу Тебя о добром деле, о здоровье моего ребенка! Ну что мне с ним таким делать? Посмотри же на него хорошенько, исцели его скорей!” В голосе ее было все больше и больше мольбы, по щекам текли слезы... Мадонна не отвечала!

Тогда женщина резким движением бросила своего малыша через балюстраду на алтарь: “Ты его не хочешь исцелить? Так я его Тебе отдаю! Или пусть он будет у Тебя, или верни мне его исцеленным. Теперь он Твой...”

Падре Пио чуть не вскрикнул. На его глазах ребенок на алтаре встал, его уродливое личико вдруг просветлело, мертвенный взгляд оживился, он протянул ручонки и пролепетал: “Мама, мама!” Женщина взвыла от радости, перемахнула через балюстраду, схватила ребенка и стала целовать алтарь, восклицая:“Спасибо, Пресвятая Богородица, спасибо!”, затем убежала, прижимая свое сокровище к сердцу. “Что вы хотите, - с улыбкой заключил священник, - манеры у них не изысканные, зато их вера горами движет”. Он счел излишним сообщать, что к этой вере падре Пио наверняка добавил еще и свою.

Я много думаю. Две вещи мне кажутся очевидными: бесконечное одиночество падре Пио и мудрость Церкви, защищающей его, умеряя чрезмерные восторги.

Настоящий святой должен бы хотеть перестать существовать: пока он остается на земле, есть риск, что сами дары, которыми осыпает его Бог, отвлекут внимание от Дарящего.

О, падре Пио не строит себе иллюзий! Его огромная популярность обошлась ему в стигматы, которыми отметил его Бог! Образ Распятого, который он носит, врезанный ему в плоть! Это божественное!

Ловец человеков, он должен служить для них приманкой. Разве стекались бы они со всех концов света, если бы не хотели, как Фома Апостол, потрогать его ступни и кисти? Поглядеть на кровь, струящуюся из его ран? Подсмотреть какие-нибудь знаки потустороннего мира, обещаемого им их верой?

Бог помнит, из какой глины он нас создал, и на протяжении всей истории не скупится на знамения! Надо только не забывать то, о чем не устает напоминать нам Церковь: смысл знамений - ни в чем ином, как в том, о чем они нам сообщают. “Блаженны не видевшие и уверовавшие!” (Ин 20.29).

И видно, что падре Пио ничуть не дорожит восторгами, которые он вызывает у паломников. Его резковатые движения, его старание укрыть свои кисти, даже его намеренно суровые манеры - все это направлено к одной цели: охладить пылких поклонников, чтобы направить их к Богу.

Во время моего пребывания в Сан-Джованни-Ротондо я больше наблюдала его самого, чем его стигматы. Он покорил меня своим крайним смирением. Этот человек действительно сознает, что он ничто в сравнении с Богом. Все, кого я расспрашивала об этом, сходятся на том, что он резко отвергает всякие проявления благодарности, направленные лично на него. “Благодари Господа! Его благодари, а не кого другого... Бог даровал тебе эту милость! К Нему, а не ко мне, обращай свою благодарность!” Если что-нибудь его выводит из себя, так это именно нескромные почести. Создается впечатление, что он считает их оскорблением, наносимым Тому, чьим орудием он себя сознает. Его духовным дочерям и сыновьям хорошо известно, как ненавидит он пышные восхваления.

Ясно видя свое неоспоримое ничтожество в этом безжалостном свете, как может он принимать восхваления, не считать их ложью и не страдать от них? Глядя на него со своего наблюдательного поста перед его осажденной исповедальней, я поняла, что именно это и есть его настоящий крест. Быть “зрелищем для мира и людей”, служить крючком для грешников, привлекаемых его стигматами, страдать от того, что любопытные, нескромные взоры пожирают его раны, тайну его любви - можно ли представить себе более страшное мученичество? Если он предает себя такому испытанию, то только потому, что его терзает еще более страшная жажда — великая любовь к душам, в жертву которым он приносит себя вот уже сорок лет!

Обычно его превозносят за его стигматы. Я думаю, что он войдет в историю, главным образом, как новый кюре из Арса, узник исповедальни и труженик искупления. Именно для этого Бог расцветил его плоть пятью ранами искупления.

И именно о чистоте той вести, которую он нам несет, ревностно заботится Церковь, Благая Невеста Христа, не одобряя легковесных панегириков и неразумных восторгов. В этом падре Пио полностью согласен с Церковью - как и во всем остальном.

Дата: Середа, 12.05.2010, 01:43 | Повідомлення # 5
ГЛАВА IV

На паперти меня уже ищет Мэри Пайл.

- Где вы были до сих пор? Я вас искала. Уже пора. Идемте.

Она подводит меня к двери, ведущей в монастырь, звонит... Один из братьев чуть приоткрывает дверь. “А, это вы!” В узком коридоре, который в глубине раздваивается - один коридор ведет к монастырю, другой к церкви - ждут люди. Я узнаю мою молодую пару из Неаполя и с ними Джованнино, расшалившегося как никогда. Трое или четверо довольно молодых людей интеллигентного вида. Американский студент - открытый, розоволицый. Больная девушка, которую сопровождает синьора Мария, и несколько пожилых женщин. Брат-привратник ходит по коридору взад-вперед с суровым видом, затем вступает в разговор с моей хозяйкой и веселеет; как видно, у отцов-капуцинов она пользуется очень большим уважением.

Вдруг мы слышим голос: “Идет!” Все вздрагивают и устремляются вперед. “Тише, тише”, - говорит брат-привратник. По коридору к церкви идет патер, за ним другой. Следующие пройти не могут - образовался затор. Мы сгрудились вокруг падре Пио, улыбающегося, добродушного, держащегося очень просто (“обыкновенный брат”, как с первого взгляда окрестил его кто-то). Кто на коленях, кто стоя, - ни церемониала, ни протокола. Все говорят разом. Все просят какой-нибудь “благодати”. Падре Пио сопротивляется: “У Бога просите, не у меня”. Глядит на Джованнино, затем, обернувшись к его родителям, спрашивает с задорным видом: “Ну как? Прав я был?” Они рассыпаются в благодарностях. Думаю, если бы совместное путешествие не дало мне ключа к этому краткому диалогу, вся эта сцена показалась бы мне банальнейшей. Родители принесли своего младенца к “святому”, как это водится в Италии! А о том, что без него ребенка бы не было, никто и не подозревает... мне бы хотелось сказать: к счастью! В активе у бедного падре и так хватает всяких чудес.

Он поворачивается ко мне. Странно: впечатление такое, что он смотрит, но не видит. Или, точнее: видит что-то свое. В его внешности нет ничего от романтического святого. При его бороде, чуть тронутой сединой, цветущем цвете лица, почти без морщин, очень прямой осанке и быстрых движениях ему, безусловно, не дашь его возраста: 68 лет. “А вы?” - спрашивает он меня.

Я задаю ему вопрос. Он отвечает буквально тремя словами. Просто, как “добрый день”. И именно то, что мне нужно. Я преклоняю колени и прошу благословения. Его кисти, почти совсем скрытые митенками, на мгновение ложатся на мою голову. Я испытываю странное ощущение - как электрический разряд. Вдруг вспоминается стих из святого Луки: “От Него исходила сила” (Лк 6.19). В конце концов, почему бы и нет? Этот ученик во многом похож на своего Учителя!

Потом уже я узнала, что такое ощущение удара током или таинственных флюидов - обычная вещь, когда падре Пио возлагает руки на голову для благословения.

Вся эта тайная встреча - да-да, я оказалась одной из привилегированных - длилась минут пять, и вот уже патер продолжает свой путь.

Мы выходим, и я сразу же спрашиваю Мэри Пайл: “Когда у вас найдется немножко времени, чтобы поговорить со мной о Пио?”

Она воздевает руки к небу: “Я - и время! Может быть, сегодня вечером, перед сном. Но я могу дать вам книги...”

Я настаиваю: “Это не то! Я хотела бы получить сведения из первых рук. Вы уже так давно в Сан-Джованни-Ротондо...”

Она смеется:

- Тридцать три года! Солидный стаж...

- Вот именно! Вы хорошо знаете падре Пио?

- Ну что вы! Никто его не знает, кроме Бога. К его личной жизни никому нет доступа - за исключением его духовника, разумеется, но тот ничего не скажет.

Мы лишь собираем крохи, падающие с Царского стола...

- Для меня даже крохи драгоценны. А не знаете ли вы еще кого-нибудь в Сан-Джованни-Ротондо, кто мог бы рассказать мне о нем?

- Конечно, знаю! Видите эти дома, эти виллы, которые постепенно возникли вокруг монастыря? Их построили те, кого обратил падре Пио, кого он чудом исцелил, но в основном, его духовные сыновья и дочери, вроде меня. Не каждый день встретишь такого человека! В 1922 году я приехала с острова Капри из любопытства с мадам Монтессори. Я провела три дня в ужасных условиях - в те времена тут была пустыня; приехав сюда в третий раз, я решила остаться. Такая судьба была, в общем-то, у всех, кто здесь живет. Приезжают, уезжают и, в конце концов, остаются. Раз уж ты нашел драгоценную жемчужину, ты с радостью расстанешься со всеми благами этого мира, чтобы ее получить!

Мэри Пайл ничуть не похожа на экзальтированную особу, и тон, которым она все это говорит, производит на меня впечатление. Я не осмеливаюсь распрашивать ее дальше. Достаточно на нее посмотреть, чтобы понять, что она говорит о чем-то давно обдуманном.

- Тут у каждого есть своя тайна, - продолжает она. - Многие чудом избежали гибели, обратились, пройдя через самый ад. Падре Пио особенно искусен с теми, кого итальянцы называют “крупные шишки”. И если он берет на себя заботу о ком-нибудь, то это навсегда. Однажды он мне сказал: “Если уж я подобрал чью-то душу, она может быть спокойна - я ее уже не уроню !” Постойте-ка, нам все равно по дороге, давайте зайдем к Абресху.

- Кто это?

- Духовный сын падре. Обратившийся. Он поселился в Сан-Джованни-Ротондо. Его единственный сын стал священником... Он открыл тут книжную лавку, вы можете там купить фотографии падре.

- Это немного странно, что падре Пио позволяет такую торговлю.

- Ему пришлось смириться во имя повиновения! Со всех сторон шли прошения, власти, наконец, устали и запретили ему засвечивать пленки. На протяжении многих лет, как ни старались фотографы - снимали его спереди, сзади, куда только не пробирались, чтобы застичь его врасплох - пленки оставались девственно чистыми. На этой же пленке пейзажи получались безукоризненно, но стоило направить аппарат на падре - сколько ни щелкай, все впустую. Хоть плачь! Паломники так хотели увезти на память фото падре Пио! Теперь он уже не уклоняется от фотографов, но все снимки, что вы увидите, сделаны недавно. Сколько лет его жизни пропало для фотографов! Невосполнимая потеря... Подумать только, что если бы не обет повиновения, у нас и этого бы не было! Вот мы и пришли. - Добрый день, синьор Абресх! Позвольте представить вам мою подругу...

Седеющий человек с ясным, спокойным взглядом протягивает нам руку из-за прилавка.

- Я вас покидаю, - говорит Мэри Пайл. - Не забудьте: обед с половины второго до двух. Иногда он бывает чуть раньше, иногда чуть позже - по обстоятельствам.

Затем, обернувшись к г-ну Абресху:

- Расскажите-ка ей о вашем обращении!

Жара стоит невыносимая, и в лавке никого нет. Чувствуя себя неловко после такой просьбы, которая кажется мне нескромной, я неуклюже пытаюсь переменить тему, но г-н Абресх улыбается:

- Никакого секрета тут нет, - говорит он мне. - Мы не имеем права молчать о таких беспримерных проявлениях благодати! Когда синьор Альберто дель Фанте попросил мои свидетельства, я дал их ему от всего сердца, и он опубликовал их в своей книге - вот она.

Он показывает мне здоровенную потрепанную книгу, озаглавленную: “Для истории”, с подзаголовком:“Падре Пио из Пьетрельчины. Первый священнослужитель, носящий стигматы”.

- Синьора дель Фанте тоже обратил падре Пио. Этому синьору пришла в голову счастливая идея собрать свидетельства - надлежащим образом заверенные - всех тех, кто удостоился милостей Божьих через посредство падре. Это бесценная книга, ибо в ней нет ни одного факта, не подкрепленного доказательствами. Мое небольшое свидетельство фигурирует в 7 главе, озаглавленной “Обращения”. Вот оно...

Я смотрю в книгу - страница 309. Немного помолчав, г-н Абресх взволнованно продолжает:

- Падре Пио! Да я же обязан ему жизнью! И моей католической верой. И без него у меня не было бы сына... Моя жена умерла, но ее свидетельство остается. Скоро я тоже умру, но то, что я написал, останется написанным. Церковь сама знает, что ей с этим делать - а мы выполнили свой долг. Никто не вправе скрывать истину, не так ли?

В магазин вошли две женщины, и он направился к ним. Я перелистала книгу. Вот вкратце история обращения Фредерика Абресха, написанная им самим:

“Когда я решил увидеть своими глазами падре Пио в ноябре 1928 г., а был неверующим. Родился я в протестантской семье, настроенной резко антиримски, католиком стал, чтобы соблюсти социальные приличия. Догматы мне ничего не говорили, зато я страстно увлекался оккультными науками.Один из моих друзей приобщил меня к спиритизму. Загробные послания не показались мне убедительными. Тогда я увлекся магией, затем теософией, и проводил все свое время за книгами на эти темы; моя библиотека ломилась от таких книг! В угоду жене я время от времени ходил на мессу, но без убеждения.

В один прекрасный день я услышал о капуцине со стигматами, который, как говорили, творил чудеса. Движимый любопытством, но не забывая о жене - она была тяжело больная и ожидала операции, после которой она никогда не узнала бы радостей материнства - я решил попытать счастья и приехал в Сан-Джованни-Ротондо. Разумеется, я был настроен тем более недоверчиво, что речь шла о фактах, имевших место в католической Церкви, казавшейся мне гнездом суеверий.

Первый контакт с падре Пио оставил меня равнодушным. Он сказал мне несколько слов, показавшихся мне совершенно сухими! После столь долгого и трудного путешествия я ожидал более теплого приема. Тем не менее, я решил исповедаться.

Как только я преклонил колени, падре Пио объявил мне, что на предыдущих исповедях я умолчал о серьезных грехах, и спросил, чистосердечно ли я верую. Я ответил, что считаю исповедь полезным социальным институтом, но не верю в сверхъестественный характер этого таинства. Однако что-то меня толкнуло сказать: “Но теперь я в нее верю, патер”. Падре Пио помолчал, затем сказал мне с невыразимой болью: “Это ересь! Значит, все ваши причастия - святотатство! Вам необходима общая исповедь. Проведите хорошее испытание совести и вспомните, когда вы хорошо исповедовались в последний раз. Иисус милостивее к вам, чем к Иуде”. Он строго посмотрел на меня, громко произнес: “Слава Иисусу и Марии” и пошел в церковь исповедовать женщин.

Я остался в ризнице, потрясенный его словами. В моих ушах звучало: “Вспомните, когда вы хорошо исповедовались в последний раз...” Правда, меня перекрестили в католичество “под условием” (как делают в случае, если человек не уверен точно, был ли он крещен), и это крещение смыло с меня все грехи моей прошлой жизни, правда сразу же после этого я хорошо исповедался, но для очистки совести я решил исповедаться во всех своих грехах, начиная с детства.

Голова моя шла кругом, когда в ризницу вошел падре Пио: “Итак, когда вы хорошо исповедовались в последний раз?”

Я что-то забормотал, но он прервал меня: “Ладно! Вы хорошо исповедались после свадебного путешествия. Оставим все остальное и начнем с этого момента”.

Я так и ахнул. А падре Пио не дал мне опомниться: отчетливо выговаривая слово за словом, он перечислил, в виде точно сформулированных вопросов, все грехи, накопившиеся у меня за многие годы. Он даже назвал точное число пропущенных месс! Перебрав все смертные грехи, патер дал мне понять всю их серьезность и добавил (до сих пор я слышу этот голос): “Вы поете хвалу Сатане, тогда как Христос, в своей бесконечной любви, пожертвовал жизнью ради вас”. Получив отпущение, я почувствовал такое счастье, такую легкость, как будто у меня появились крылья. Возвращаясь в деревню с другими паломниками, я проказничал, как мальчишка!

С точки зрения человеческого разума все это необъяснимо. Падре Пио видел меня впервые в жизни. Во время исповеди он напомнил мне такие факты, о которых я сам начисто забыл. Он был в курсе малейших подробностей, подчеркивая их там, где этого требовала исповедь. Тут даже на телепатию не сошлешься, я ведь решил исповедаться за всю мою прошлую жизнь, с самого детства...”

После обращения г-н Абресх, естественно, поспешил привезти к падре Пио свою больную жену. Исповедавшись, та сперва не знала, как приступить к тому, о чем собиралась спросить, затем, собравшись с духом, смущенно проговорила:

- Падре, доктора (за ней смотрели три врача, все трое - светила) велят мне оперироваться. Что мне делать?

По своему обыкновению, падре Пио сперва ответил так, как того требует здравый смысл:

- Что ж, дочь моя, слушайтесь врачей! М-м Абресх залилась слезами:

- Но тогда я никогда не смогу иметь детей, падре!

Падре Пио поднял глаза к небу и, помолчав, сказал:

- Тогда, никакой операции. Вы были бы несчастной до конца своих дней.

“Я вернулась в Болонью, полная радости и надежд. И в самом деле, с этого дня кровотечения и все симптомы болезни исчезли бесследно. Два года спустя, когда мой муж приехал навестить падре Пио, тот предсказал, что у меня будет сын. Каково же было мое удивление, когда я получила из Сан-Джованни-Ротондо такую телеграмму (я до сих пор ее храню!): “Счастлив, как никогда. Готовь пеленки!” В самом деле, через год у меня был малыш, и роды мне нисколько не повредили - несмотря на все прогнозы врачей, с которыми я, впрочем, перестала консультироваться задолго до беременности. Мы с мужем - счастливейшие люди на свете!”

Я закрыла книгу и задумалась. Этот рассказ, написанный так просто, по-человечески, глубоко меня взволновал. Тем временем г-н Абресх отпустил своих клиенток и обернулся ко мне:

- Этот малыш теперь священник... Падре Пио так и предсказал! Как неисповедимы пути Господни! Возьмите себе этот сборник воспоминаний! Он расскажет вам и о других случаях, не менее интересных.

Так духовные сыновья и дочери падре Пио постепенно снабжали меня материалом для этой книги. Чтобы как следует разобраться во всем, я в первую очередь обратилась к живым источникам. Сопоставляя доходившие до меня обрывки сведений, я сумела воссоздать историю капуцина - более простую и прекрасную, чем та, в которую нас хотели заставить поверить авторы некоторых дешевых панегириков. Мы видели его в монастыре узником исповедальни, навеки хранящим прекраснейшие тайны любви и благодати; вернемся назад, к его детству, посмотрим, как шаг за шагом, и не без его участия, Бог воспитывал его по образу и подобию Своему.

ГЛАВА V

Он родился 25 мая 1887 в Пьетрельчине (малый камень), в отличие от соседнего городка (Pietra Mayuri - большой камень), в провинции Беневенто, в семье настолько бедной, что отцу дважды пришлось ездить, вместе с другими, в Америку в поисках заработка.

На следующий день после рождения его отнесли в деревенскую церквушку - она существует до сих пор - и окрестили Франциском.

О детстве его нам очень мало что известно: несколько историй - разумеется, назидательных - и общие сведения, обычные для “детских лет святого”. Между тем, оно проходило в краю прекрасных традиций, где умы искрятся, как вино с окрестных холмов, и человеческий род, облагороженный веками суровой верности, создает шедевр за шедевром.

Его римский профиль не исключение. В итальянской деревне род, восходящий к Катону или Цинне, сохраняет чистоту крови гораздо лучше, чем в имущих классах. Отрезанные от мира горами, жители Пьетрельчины вросли в эту неблагодарную, но любимую землю. Рано или поздно, они возвращаются на родину, как “Дзи` Орацио Форджоне”, отец падре Пио, который так тосковал в Америке, что в конце концов махнул рукой на богатство и вернулся домой с радостью в сердце, беднее, чем был.

Ребенок, по-видимому, рос застенчивым и молчаливым. Он предпочитал одиночество шумным играм товарищей. Его заставали в слезах, если кто-нибудь богохульствовал в его присутствии. Он прятался куда-нибудь в уголок, чтобы “помолиться от души”. Однажды падре Пио спросили о его детстве, и он со смехом ответил, что был размазней. Наверное, Бог уже тогда работал над ним, и его необщительность и замкнутость объясняются именно нежным ростком призвания. Придет день, и падре Пио, во всей зрелости природы и благодати, проявит все прекрасные качества своего рода, приправленные капелькой солнечного юмора, вдохновляющего его на быстрые, остроумные и меткие ответы, в которых чувствуется местный колорит.

Конечно же, ни Дзи' Орацио, ни мать Джузеппина ни за что не стали бы спорить с Богом из-за сына. Поэтому нет ничего удивительного, что в один прекрасный день октября 1902 года юный Франческо отправился с отцом в Морконе, близ Беневенто, чтобы попроситься в монастырь капуцинов.

Тут занавес опускается. Его настоятели хранят крайнюю сдержанность во всем, что касается их святого собрата, столь осаждаемого нескромным любопытством. Свидетельствую: итальянские капуцины не проронили ни слова о падре Пио.

Поэтому все, что мы знаем о его новициате - это разрозненные крохи, дошедшие до нас благодаря его родителям или другим “утечкам информации”, неизбежным в таком неординарном случае. Ибо начиная с этого времени его личность, по-видимому, становится источником странных явлений. Этот бледный худой послушник, совсем ребенок, способен сутками обходиться без еды. Ему достаточно причастия. От него требуют, чтобы он ел во имя обета повиновения - он отвергает пищу. На протяжении двадцати одного дня он живет в Венафро, питаясь только святым Причастием.

Однажды наставник послушников отказал ему в причастии. Он чуть не умер! Больше это не повторялось. К концу первого года его бледность и круги под глазами произвели такое впечатление на Дзи'0рацио, что он решил забрать его домой, но отец-игумен наотрез ему отказал. На общем режиме здоровье послушника, не стесняемое суровыми истязаниями плоти, пошло на поправку. И родители успокоились. Они часто навещали его в монастыре, приносили ему продукты... В один прекрасный день отец-игумен сказал его матери:

- Донна Джузеппа, ваш сын слишком уж хорош, у него нет ни одного недостатка!

Единственным трудным моментом оставалось все-таки его хрупкое здоровье, с внезапными приступами лихорадки, от которых регулярно лопались монастырские градусники. Тогда отцу, ухаживавшему за больными, пришла в голову прекрасная идея воспользоваться термометром для ванны. Как же он изумился, когда однажды ртуть поднялась до отметки 48! Мы знаем, что в монастырях (особенно со строгим режимом) такими пустяками никого не удивишь. Вот на военной службе падре Пио задаст врачам головоломки посерьезнее!

У него бывала лихорадка. Бывали покаяния, бдения и ночные сражения. Жить по соседству с его комнатой не было подарком! Сначала было думали, что это сам поднимает такой адский шум. Выяснив подробности, отцы-настоятели оправдали его. Иногда его однокашникам за всю ночь так и не удавалось сомкнуть глаз.

Что же происходило в этой тесной келье? Когда-нибудь мы узнаем; а пока нам придется обойтись теми скудными крохами, что у нас есть.

В самом начале своего новициата брат Пио лежал как-то ночью без сна после ранней заутрени; заслышав шум в соседней келье, где обитал брат Анастазио, он высунулся из окна, чтоб посмотреть, в чем дело. Вдруг он увидел на соседнем подоконнике огромного черного пса, глядевшего на него “столь свирепо”, что бедный брат Пио вскрикнул и чуть не потерял сознание от ужаса. Чудовище гигантским прыжком перемахнуло на другую крышу и исчезло. На другой день брат Пио узнал, что со вчерашнего дня его соседа нет в келье. История получила огласку, потому что он имел наивность распрашивать об этом “ужасном псе”.

Были и другие случаи, неожиданные и потрясающие. В конце концов, как говорит святой кюре из Ар-са, разве не одним только друзьям Господа дано познакомиться с нечистым? То, что смущает нас, не так уж и удивляет монахов-созерцателей. Духовный отец брата Пио сделал из этих ночных поединков тот простой вывод, что маленького послушника ждут великие дела.

Да, воистину по ночам ему было не скучно! Возвращаясь в свою келью, он находил там все вверх дном: книги на полу, чернильница разбита, постель в беспорядке. Стоило ему сомкнуть глаза, подчиняясь уставу, как тотчас из каждого уголка выскакивали страшные чудовища. Утром на лице его часто видели вздувшиеся рубцы от ударов, под глазами - черные круги и синяки.

Нельзя не признать, что такой послушник не создавал в монастыре особенного комфорта! Как только он принес обеты, отцы-настоятели тут же отослали его, для поправки здоровья, на родину.

Начиная с этого момента, мы знаем кое-какие подробности от протоиерея Пьетрельчины, дона Сальваторе, бывшего исповедником брата Пио, тогда как его духовник, падре Агостино, жил в каком-то монастыре - в каком именно, выяснить не удалось, ибо по причине исключительности своего “случая”, юный послушник часто менял место жительства - его перевели сперва в Пьянизи, затем в Морконе-Венафро, в Серра-Каприолу, в Монте-Фуско.

10 мая 1910 г. он был рукоположен в сан в Беневентском соборе. Сбылась мечта всей его жизни, и его глубоко верующая семья разделяла с ним его радость. Власти ордена оставляли его по-прежнему в Пьетрельчине - только ли по причине здоровья? Впоследствии падре Пио упомянул в туманных выражениях о жесточайших испытаниях, относящихся к тому времени.

Во всяком случае, его прихожане предпочли бы видеть его не таким святым. В один прекрасный день они обратились к протоиерею с жалобой: “Месса падре Пио, - говорили они, - бесконечна... Мы бы с радостью выполняли свой долг перед Церковью и ходили бы на мессу даже в будни, но времени мало, полевые работы ждать не будут...” Дон Сальваторе решил проверить все и увидел, что молодой священник и вправду теряет у алтаря чувство времени. Восхищенный Господом, он никак не переходил к молитве “Вспомни..,” и благодарению. Как быть? Протоиерею пришла в голову светлая мысль:

“Будь начеку, Пьюччо! Именем святого послушания я буду мысленно напоминать тебе, когда надо продолжать!” Уловка удалась вполне. Как только дон Сальваторе, присутствовавший на мессе, замечал, что восторги падре Пио слишком уж затягиваются, он “приказывал ему продолжать”, и молодой священник тут же повиновался.

Зато потом он наверстывал упущенное. Укрывшись за главным алтарем, он часами пребывал там в состоянии глубокой сосредоточенности. Зачастую его запирали в церкви - он этого даже не замечал! Однажды ризничий в ужасе бросился к протоиерею: “Идите, идите скорее, падре Пио умер!” В самом деле, дон Сальваторе нашел его неподвижно лежащим на каменных плитах - душа его витала где-то далеко. Когда его призвали к порядку именем святого повиновения, он встал и открыл глаза...

Протоиерей счел благоразумным дать ему ключ от церкви, и с тех пор после мессы никто не видел и не слышал падре Пио. Мы и не знали бы ничего об этих состояниях глубокого сосредоточения, если бы о них не проговорился этот добрый малый, ризничий!

Будучи исповедником такого исключительного человека, дон Сальваторе решил на всякий случай принять меры предосторожности - для собственного руководства и для блага самого падре Пио он попросил его приносить ему письма от духовника, причем сразу по получении, до прочтения.

Послушный, как ребенок, священник повиновался. Однажды, вскрыв одно из писем, дон Сальваторе обнаружил в конверте лишь чистый лист бумаги.

- Падре Агостино, должно быть, ошибся. Потребуйте у него письмо!

- Нет, он не ошибся, - спокойно ответил падре Пио, - это “те злые синьоры” подшутили надо мной.

- Ты что же, знаешь, что было в письме?

- Да, знаю.

Пункт за пунктом он изложил все, что написал ему наставник. Дон Сальваторе решил, что это уже чересчур, и немедленно навел справки у падре Агостино. Каково же было его изумление, когда он узнал, что падре Пио ни в чем не ошибся! Дон Сальваторе и предал огласке всю эту историю. К сожалению, мы не знаем, о чем говорилось в знаменитом письме. Другой случай наделал еще больше шуму. Вскрыв письмо, дон Сальваторе увидел вместо текста огромную кляксу “в виде воронки”. Охваченный благородным негодованием, он схватил кропильницу и обильно окропил замаранную чернилами бумагу. Клякса тут же исчезла, к великому изумлению его племянницы, присутствовавшей при этом и тут же рассказавшей обо всем пьетрельчинским кумушкам.

Дон Сальваторе, быть может, ничего бы и не сказал, но когда эти необычные факты были преданы огласке, он воздержался от каких бы то ни было опровержений.

И тем не менее бедный падре Пио делал все, что мог, чтобы уберечься от любопытных. Как настоящий сын святого Франциска, он сам себе соорудил за родительской усадьбой убежище, достойное отшельника, покрыл его соломой и проводил там самое жаркое время дня, размышляя в тишине о делах Божиих. Его мать была посвящена в его тайну и звала сына только к обеду (кстати, он никогда не засиживался за едой). И вот однажды — это было 20 сентября 1915 г. — донна Джузеппа прошла через виноградник и крикнула: “Падре Пио! Падре Пио!”

Ее сын тут же вышел из хижины, ожесточенно тряся кистями рук, как обожженными.

Веселая от природы, донна Джузеппа засмеялась:

- Что с тобой, падре Пио? Ты что, на гитаре играешь?

- Ничего, мама. Болит немножко. Донна Джузеппа не стала приставать. На ферме есть дела и поважнее!

Так падре Пио получил невидимые стигматы. Боль была такой, что протоиерей, узнав обо всем, счел за лучшее освободить его от мессы.

Но падре Пио не был согласен. От мессы он ни за что бы не отказался! Он только согласился с протоиереем насчет предосторожностей и стал служить мессу в старой, полуразвалившейся церквушке, посвященной - как будто случайно! - святому мученику Пию.

Бібліотека » Церква » Святі і Блаженні » Святий Падре Піо (Марія Віновська (рос))
Сторінка 1 з 41234»
Пошук:

© 2008-2017 Свята Традиція УГКЦ

Яндекс.Метрика